Заповедник.

1.

Как меня наставляла Авдотья Никитична, первым делом я пришел в контору к Геннадию.

— Привет! – сказал Леший, — Завтракал?

— Доброе утро! Завтракал Полиниными пирогами и вам принес гостинец.

— Спасибо. Давай. Придётся мне ей сегодня рыбки наловить.

— Её расстегаи с рыбой – это что-то! Всё-таки, есть у неё какой-то секрет, я подсматривал, но ничего не увидел.

— Её секрет в ней самой,- подмигнул мне Леший.

— Так, ты как в лес зашел, ничего странного не заметил?

— Нет, вроде лес, как лес.

— А голоса в голове не появились?

— Нет.

— Так. Давай начнём с голосов. Тебе надо сосредоточиться, например, на птице, и ты должен понять, о чем она говорит или поёт. Ты уже наделён этим даром. Пошли во двор.

В кустах копошились какие-то птицы. Я попытался на них сосредоточиться, и в ту же секунду услышал:

— Это кто к Генке приехал? Не охотник ли?

— Охотник к Генке? Ты совсем спятил? Это писатель, про которого кот рассказывал.

Я опешил, и посмотрел на Лешего.

— А чего это они тебя так фамильярно называют?

— Спасибо, что не ругают. Слушать ты уже научился, теперь давай попробуем начать разговаривать. Не пугайся, это не сложнее. На той же «волне», просто говоришь и всё. Попробуй.

Я присмотрел на рябине какую-то птицу, та пробовала ягоды и глубокомысленно пищала: «нет, ещё не готовы». Я обратился к ней с вопросом: «Здравствуйте, вы какой пароды птица?». Птица покрутила головой, как-бы убеждаясь, что это к ней обращаются. Убедившись, ответила:

— Я клёст. Обычно мы питаемся семенами шишек, а рябина это так, лакомство.

— Спасибо. Вы на попугайчика похожи, только оперение другое.

— Это правда, мы одного рода. Прощайте! – и птичка упархнула.

— Стало быть освоился, — заключил Геннадий.- Пойдём, я тебя в избушку лесника отведу.

2.

В избушке я обжился быстро. Вынул и рюкзака вещи и положил их на полку. Вынул планшет, и понял, что розетки в избушке нет – придётся заряжать у Геннадия. На столе стояла керосиновая лампа. В углу стоял берёзовый веник и савок. Я решил прибраться. Подмёл, собрал грязь в савок, и вышел на улицу. На улице заметил сортир, а напротив него через поляну в зарослях сирени стол и лавку. Рядом со столом стоял мангал.

Вернувшись в дом, решил попить чаю, благо у меня было несколько пакетиков любимого цейлонского. Рядом с печкой на лавке стояло ведро. Я поднял крышку – вода. Долго ломал голову над тем, в чем согреть воду. Кроме чугунков ничего не нашел. Налил воды в самый маленький чугунок, ухватом задвинул его в печку, обложил тремя поленьями, зажег бересту и положил её на полено. К моему удивлению поленья занялись. Когда они прогорели, я достал чугунок, поднял крышку – вода бурлила. На кухоной полке стояло две тарелки и две чашки. Я взял чашку побольше, сполоснул её на крыльце, заварил чай, и достал кулебяку. Кулебяка была ещё теплой, я отрезал от неё половину, положил на тарелку, взял чашку и вышел на улицу. Подойдя к столу, я пожалел, что его не помыл. Но делать нечего, я стал пить чай с кулебякой. Внезапно на стол сел воробей.

— Привет! Дай кусочек, не будь жадиной, — прочирикал он.

Я отломил от кулебяки край и положил перед воробьём. Воробей ел неряшливо, он бил клювом по кусочку, подбрасывал его вверх, потом склёвывал крошки. Я отобрал кусок и раскрошил его. Воробей сначало отскочил, а потом прочирикал: «Спасибо».

— Скажи, а где мне воды набрать?

— Тут рядом ручей, вот тропинка, — и воробей с оставшейся корочкой полетел на куст черёмухи.

Я взял ведро, вылил остатки воды на стол, и протёр стол тряпкой.

С пустым ведром по тропинке я спустился к ручью. На противоположном берегу на бревне сидели две русалки. «Кикиморы» догодался я.

3.

— Это, каким ветром к нам такого красивого дяденьку занесло? – игриво спросила правая кикимора.

— Здравствуйте, девушки.

— Здравствуй, воин! – поздоровалась левая кикимора.

— Давай ведро, мы тебе водички набрать подсобим.

Я протянул руку с ведром, и в тот же миг очутился посередине ручья. Кикиморы нежно обнимали меня с обеих сторон, а ведро мирно уплывало по течению.

— Девушки, позвольте мне, в честь нашего знакомства подарить вам по колечку. – Я полез в карман куртки, нащупал два кольца, достал, и протянул их кикиморам. Они жадно схватили кольца, лица их изменились до неузнаваемости, даже стали проступать какие-то пятна. Я воспользовался моментом и быстро рванул за ведром. Набрав воды, я стрелой выскочил на берег. Подойдя к месту своего заплыва, я нашел крышку, накрыл ведро, и стал быстро подниматься вверх. Я слышал, как кикиморы, ругались, и пытались отнять кольца друг у друга. Шуму и брызг было много.

Около избушки я остановился. Я был мокрый насквозь. На куртке поблескивали на солнце чешуйки. Я разделся до трусов, зашел в дом, сменил бельё, нашел корыто и с ним вышел на улицу. Ещё на крыльце я услышал странный гул, а потом увидел и ступу. Прикрывшись корытом, я спрятался за куст сирени.

Ступа приземлилась. Авдотья Никитична ловка выпрыгнула на землю.

— Гостей принимаете?

— Гостям всегда рады. Извините, Авдотья Никитична, за мой вид – меня кикиморы искупали.

— Отбился? Без потерь?

— Как видите, цел.

— А я чувствую, что-то с писателем неладно, вот и прилетела. Ты иди, оденься, а то не равён час простынешь, чай не май месяц.

Я, прикрываясь корытом, бросился в дом. В избушке я быстро переоделся, причесался, взял оставшийся пакет с пирогами и вышел к Бабе Яге.

— Вот вам гостинчик от Полины.

— Спасибо. Ты вещи выжми, повесь сушиться, и полетели ко мне чай пить.

В ступе я держался обеими руками за край и любовался открывшейся панорамой.

— Какая красота! Дух захватывает! Вон, смотрите, Геннадий около конторы ходит, а вот и ваша избушка на курьих ножках.

Ступа резко пошла на посадку.

4.

На крыльце нас встречал большой пушистый кот.

— Здравствуйте, меня зовут Тимофей, — и кот поклонился.

— Здравствуйте, а меня зовут Сергей Дмитриевич. Рад знакомству. Мне Авдотья Никитична рассказывала, что вы читали мою книжку.

— Читал, мне Полина через Геннадия передала на одну ночь. Книга мне понравилась. Я понял, почему в поселке из-за неё такая суматоха.

— Из-за чего?

— Во-первых, Ипполит Абрамович у вас положительный персонаж, а во-вторых, вы всех чертей как бы реабилитировали. А вот мне интересно, почему вы так написали?

— Даже не знаю, как вам ответить. Мне всегда казалось, что русские люди мирно живут или соседствуют с представителями так называемой «нечистой силы». Возьмите, например, домовых. Их и подкармливают, и в новый дом с собой забирают. Они как члены семьи. Разве не так?

— Так. Это вы верно подметили, но с чертями, мне кажется, ситуация совсем другая. Даже в сказках черти совсем не положительные герои.

— Тут я сошлюсь на местного учётчика Парфёна. До нас дошли сказки, записанные после крещения Руси, а в них чувствуется сильное влияние религии.

— Пусть так. Возьмём Гоголя. Разве черти у него положительные герои? Симпатичные? Да, но не положительные.

— У него тоже чувствуется влияние православия, но заметьте, что чертей не очень сильно боятся. Не любят? Да, но не боятся.

— Так, ребята, быстро в избу – чай пить. Тимоша, а тебе сметаны перепало, — вышла на крыльцо Авдотья Никитична.

— Тебе Сергей чай с малиной, чтоб забыл о сегодняшнем купании. Да овчину сверху накинь. Он утром, Тимоша, с Клавкой и Нюркой познакомился.

— Ну и как? Понравились девушки? – поинтересовался кот.

— Не очень. Рыбой пахнут.

Тимофей с бабушкой рассмеялись.

— Мы, бабушка, тут с писателем заспорили об отношении людей к чертям. Сергей утверждает, что на Руси люди чертей не сильно боятся. Стали бояться, когда западная культура на Русь проникла.

— Я тоже так считаю. Меня раньше люди не боялись, лечиться приходили, погадать, а потом превратили в людоедку. Погодя опомнились, разделили на два подвида – белые ведьмы и черные. Белые хорошие, черные — нет. Умора. Или взять мою ступу. Принцип работы объяснить не могут, значит от Лукавого, а лечение заговором – нет, хотя тоже не поддаётся объяснению. Мелят всякую чушь, никакой логики. Ну, хватит об этом. Разговорами сыт не будешь. Перед похлёбкой, спробуй, Серёга, моей наливочки – запеканочки.

Я спробовал.

— Хороша?

— Нет слов. Забытая истина, – ответил я, прослезившись.

— Вот что значит писатель! Так мою запеканку ещё никто не называл. А возвращаясь к вашему спору, вспомнила я Пушкина Александра Сергеевича. Ведь я его видела! И мальцом и постарше, когда уже стихи писать начал. Потом меня в здешние края направили, и наши пути разошлись. Но перед отъездом выпросила я у своей тётки котёночка, Тимофея, то есть. Так что Тимоша сыном Пушкинскому коту учёному приходится. Не знаю, видел ли Александр Сергеевич того кота, но сельчане точно видели. Он им зимой сказки рассказывал. С тем котом один домовой дружил, вот кот к нему в гости и захаживал.

— Так вы, Тимофей, знаменитых кровей! – восхитился я.

— Кровь кровью, а учиться пришлось много! – заметил кот. – Особенно трудно языки давались – учителей-то не было.

— И сколько вы освоили?

— Много. Не считал. Некоторые языки я понимаю – разговариваю, но ни писать, ни читать на них не умею.

— А как же вы из узнали?

— Птицы перелетные научили.

— Тут Гена решил меня к себе экскурсоводом устроить, на полставки, но не смог – документов-то у меня нету.

— А как же вы без документов живёте?

— А на кой они мне?

— Ну там, милиция, пенсия.

— Меня однажды в посёлке два милиционера остановили, потребовали паспорт, так я заставили их проверять документы друг у друга. Говорят, что они арестовали друг друга, и так под дулами своих пистолетов пришли в отделение. Пенсия, конечно, хорошо, но я думаю, что Пенсионный фонд на мне разорился бы. У меня стажу лет триста. И потом, зачем мне деньги?

— На подарки, лекарства, — неуверенно перечислил я.

— Подарков у меня полон лес, там же и лекарства. Ступа бензин не использует, на добром слове летает. Мне, конечно, нужна обувь и одежда и тут меня выручает натуральный обмен. Тёплые чуни я поменяла на банку солёных грибов, а лесное варенье я меняю на одежду в посёлке. Шьют и ещё просят – «твое варенье ни на что не похоже, оно жизнью пахнет». Во как!

— Вы, Авдотья Никитична, живой пример ошибочности теории Карла Маркса. Если бы он с вами познакомился, свой «Капитал», вряд ли бы написал.

— Читал я его книжку. Если убрать из неё примеры и исторические экскурсы, она бы похудела раз в десять. – оживился кот, — а то напустил туману.

— Тимофей, давай не будем углубляться в эту тему, хотя история эта не менее сказочная.

— А что вы от немца хотите? Вы немецкие сказки читали? Кровь в жилах от страха стынет, — и Тимофей взял в лапу мухобойку, стал ей отбивать ритм, и продекламировал с немецким акцентом:

«Жили-были три старушки, я-я-я,

И захотелось им как-то полакомиться блинками, натюрлих!

Первая старушка принесла яйцо, я-я-я.

Вторая – молоко, а третья – муку и масло.

А когда толстый масляный жирный блин был готов,

Он вдруг потянулся на сковородке, свесился через край и убежал от старух!

Быстро-быстро покатился блин прямиком в лес.

А навстречу ему маленький зайчонок:

– Эй, толстый жирный блин, а ну стой! Сейчас я тебя съем!

Блин ему отвечает: Я только что от трёх старух убежал.

Неужели я не убегу от Зайчика-попрыгунчика? – и покатился дальше…»

— Стой, да ведь это наш «Колобок»! – удивился я.

— Да, «Колобок». А у них «Толстый, жирный блин».

— Тимофей, прошу, не надо больше немецких сказок, страшнее их только английские.

— Вы заметили? Это точно!

5.

Обратно я пошёл пешком. Сначала было тихо, а потом я стал различать голоса.

— Глянь, Косой, писатель идёт. Видно не приглянулся старухе – есть не стала.

— Будет трепаться, кого она съела? Вот так и вешают напраслину на хороших людей!

— Людей! С каких это пор Баба Яга человеком стала?- возмутилась сорока.

— Для меня она человек. А ты злишься, за то, что она тебя в свою свиту не взяла. Ворон взяла, а сорок нет!

— Ещё чего! Очень надо! Я лесное радио! И никому служить не обязана.

— Радио… Трепло ты последнее. – и заяц поскакал прочь от тропинки.

(продолжение следует…)