Пантелеймон.

— Я вам расскажу, друзья мои, как я заделался алкоголиком. Мне доктор Блендер рассказывал, что в Америке широко распространены общества анонимных алкоголиков. Алкоголики под наблюдением врача собираются вместе и рассказывают о себе – как стали алкоголиками, как лечатся, как выходят из трудных жизненных ситуаций. Знают они друг друга только по именам, у многих они вымышлены. Новичок рассказывает о себе, что считает нужным, и в конце своего представления обязательно сообщает – сколько дней он не пьёт. Блендер говорит, что многим помогает.

— Вот и я вам так представлюсь. Зовут меня Пантелеймон Найдёнов. Я ветеринар и не пью уже месяц. Ветеринаром я стал перед самой войной – в 1941 году, но поработать не пришлось – война. На фронт пошел добровольцем. Осенью мы стояли на передних рубежах обороны Москвы. Как-то помню, окопались мы на опушке леса. Я смастерил этакую берлогу – выкопал под сосной яму, сверху прикрыл её всякими ветками, а внутри настелил сухой листвы. Как обстрел – я в свою берлогу. Многие наши бойцы стали так делать, но командиры всё равно заставляли нас рыть траншеи. Я к своей траншее ход прямо от берлоги прокопал и одним из первых занимал свою огневую позицию. Обстреливал нас немец беспощадно — из пушек, из гаубиц и миномётов. В атаку шел танками. Мы отбивались, как могли, но было понятно, что долго мы так не продержимся.

— Однажды, под утро, я проснулся от какого-то странного звука. Открываю глаза, а передо мной сидит волк. Размером так с телёнка, сидит и подвывает, не громко, но жалостно. Я, конечно, струхнул, лежу не шевелюсь, а волк на меня смотрит, прямо в глаза. Выть перестал, пододвинул ко мне левую лапу. Видно плохо — только начало светать, но я разглядел, что лапа распухла и из неё что-то торчит. Я зажег спичку, волк цокнул зубами, но не убежал. Я поднёс спичку к лапе – вижу, из нее торчит кусок колючей проволоки, небольшой, сантиметров двадцать. Пасть у волка окровавлена. Помню, я что-то стал говорить и инстинктивно стал волка успокаивать, поглаживая по голове. У меня, кроме перевязочных средств ничего с собой не было – несколько бинтов, пачка ваты и всё. Я говорю волку – «подожди, я скоро вернусь, никуда не уходи», а сам побежал к санинструктору. Достал у него мазь Вишневского, ещё бинтов и зелёнки. У пушкарей выпросил на час пассатижи. Возвращаюсь – сидит. Слава богу, рассвело. Рассмотрел я рану получше, обмазал края зеленкой, волк опять зубами щелкнул, видно защипало, а я ему – «раз щиплет, значит, ткань живая, радуйся, дурачок». Волк в ответ проскулил что-то жалобное. Короче, проволоку я у него из лапы вынул, рану обработал и замазал мазью. Наложил повязку. Говорю ему «Всё, повязку не мочи, завтра приходи на перевязку».

— И что вы думаете? Волк прошелся своей мордой по моему лицу, отошел к сосне, помочился, и убежал. Я, когда пассатижи возвращал, рассказал об этом утреннем приключении. Никто не верит. Ржут надо мной. Только вечером – я уже спать пристроился, слышу, рычит. Пришел. Я сделал ему перевязку, смотрю за день рана начала затягиваться – чудеса, да и только!

— Так и ходил он ко мне каждый вечер. Наконец, рана затянулась, я повязку снял, говорю: «всё, лечение закончено». И что вы думаете? Волк забрался на возвышение и завыл в сторону немцев. И так страшно – мурашки по коже. И убежал, теперь уже навсегда.

— Пантелей, а пить-то ты как начал?

— А это уже после войны. На войне я свои сто грамм ребятам отдавал. Сейчас расскажу, только вы мне объясните, как волк узнал, что я ветеринар? Почему ко мне пришел, а не к замполиту, например?

— А пить я стал так. После войны меня направили ветеринаром в колхоз. Скотины немного, но ещё из личных хозяйств приводили — то овечку, то козочку, а иной раз и корову. Однажды принесли ко мне зайца – из капкана вынули. Пришлось одну лапу ампутировать. Всю зиму у меня жил, а по весне всё равно удрал. На трёх лапах. Как-то утром выхожу на крыльцо – батюшки! Сидят: зайчиха, лиса и с ней лисёнок. Вот после этого меня Айболитом и прозвали. Всех лечил. Но вот как они узнали, как другим рассказали?!

— И вообще необъяснимый случай – прилетел ко мне толи коршун, толи ястреб, я в диких птицах плохо разбираюсь — у меня в учебниках только про домашних птиц было написано. А рядом с этим «орлом» сидит волчица. Я говорю, кто первый? Заходи! «Орёл» так боком, боком запрыгал, у крыльца остановился. Я спустился, взял его на руки и принёс в кабинет. «На что жалуетесь?», спрашиваю. «Орел» тычет мне в лицо своей головой. Не сразу сообразил – у него один глаз практически закрыт – вокруг глаза всё испачкано смолой. Состриг. Извинился, что красоту испортил, но перья не уши – отрастут. А вот с волчицей пришлось повозиться. Отравилась она чем-то. Я её Эсмеральдой прозвал, откликалась, ей Богу! Я тогда как раз книжку про собор прочел. Я её несколько дней у себя держал, кормил сухими отрубями и пить давал. А после войны никаких таблеток нет, народными средствами лечил – отваром из дубовой коры. Вылечил.

— И что вы думаете? Как-то слышу под окнами волчий вой. Мне потом деревенские рассказывали, что собаки попрятались, некоторые сорвались с цепи – и в бега, а один кабель пытался убежать вмете с будкой. Выхожу, смотрю – Эсмеральда. Меня увидала, прыгает, лицо облизывает, а весу в ней килограммов семьдесят, думаю, сейчас завалит. Но нет, прыгать перестала, отбежала к калитке и ждёт. Я заметил, что у неё соски набухли. Думаю, с детками что-то случилось? Взял сумку, пошел за ней. Вошли в лес. Эсмеральда заволновалась, убежала куда-то, потом вернулась, скачет вокруг меня такая радостная. Подходим к волчей берлоге, а от туда четыре волченка, ещё слыпые, но мамку учуили, ползут. Я их осмотрел – вроде все здоровы, а потом понял — это она решила передо мной своими детёнышами похвастаться.

— А пить я стал так. Мужиков после войны в деревне – раз, два и обчелся. А скотину забивать надо. Вот и уговорили. Я забью, а потом в запой. Выходил из запоя тоже благодаря зверью. Увижу в окно – сидят, ждут приёма, хмель как рукой снимало.

— Я должен сейчас твой рассказ записать, а то детали забуду, — заволновался Собинов. Это надо печатать. Такое ни Тургеневу, ни Аксакову даже не снилось. Эсмеральда! С ума сойти!

— Нет, Андрюша, ложись спать, утро ночи мудренее, а что забудешь, я напомню, — сказал Пантелеймон и выключил основной свет. Над дверью остался гореть только тусклый ночник.