Дирижер.

Дирижер в палате был самым молчаливым. Его долго упрашивали рассказать о своей болезни, но он отнекивался, не хотел — говорил, что не в настроении. А однажды сам начал рассказывать.

— Вы, наверное, думаете, что у дирижера самая простоя работа в оркестре? Стоит, машет руками, а сам ни на чём не играет. Если вы так думаете, то я должен вам рассказать о профессии дирижера. Действительно, в оркестре дирижер ни на каком инструменте не играет, но он слышит каждый инструмент, он управляет ими, потому что он слышит всё произведение целиком. Может вы видели некоторые жесты дирижера? Вот он поднял левую руку и потряс ладонью – это он попросил … сыграть погромче, а сделал пальцы вот так

— Гуской, — подсказал Пантелеймон.

— Да, «гуской» — попросил сыграть потише…

— Так вот я сюда попал из-за музыки – она стала звучать в моей голове беспрестанно, без остановки. Я не мог спать, есть, а алкоголь на время музыку отключал. Выпив, я засыпал, мог питаться, но дозы алкоголя хватало ненадолго. Приходилось либо дозу увеличивать или выпивать чаще. Итог — я теперь здесь, с вами. Особенно тяжело было по утрам. После пробуждения мой слух обострялся. Я слышал стук лапок мухи, когда она бегала по стеклу, а её полёт вообще выводил меня из себя, он напоминал мне рёв реактивного лайнера.

— Бедолага! – пожалел дирижера Пантелеймон, — а не пробовал заняться чем-нибудь другим?

— Пробовал, конечно. Книжки читал, и на рыбалку ходил и за грибами. Поначалу о музыке забывал, но только успокоюсь – вдруг зазвучали фанфары, подхватили духовые, струнные и пожалуйте – вступление ко второму акту «Фиделио» Бетховена.

— Блендер, конечно, голова! Не знаю как, но он сделал так, что если я снова слышу музыку, то не громкую, а лирическую Такая музыка не будоражит, скорее наоборот успокаивает. Он говорит, что теперь у меня самый важный этап – перестать насильно слышать музыку. Я ему верю, и помогаю, чем могу.

Отец Никодим.

— Вот вы, отец, давеча говорили, что всё от Бога, и плохое и хорошее, а я вам расскажу такой случай, слушайте.

— Лежал у нас в шестой палате Миша Зазвездинский, недавно его привели в порядок, выписали. Понятное дело, что Миша пил, раз сюда попал. Но беда была в другом. Был Миша артистом, исполнял романсы, косил под цыгана, т.е. пел душевные песни. На концертах всё было хорошо, а вот когда попадал Миша в компании, а его охотно приглашали — Миша был популярен. Так вот, после определённой дозы Миша становился неуправляемым. Взгляд его смотрел куда-то внутрь себя, на лице появлялась загадочная улыбка, как у Моны Лизы, Миша показывал всем характерный жест – сгибал правую руку в локте при помощи левой руки, и начинал петь какой-то пахабный куплет, всегда один и тот же:

А накось, выкусь,

Накось, фуй понюхай…

— Дамы, которые буквально минуту назад, после исполнения Мишей Есенинского клёна, кричали ему «браво», покрывались бурыми пятнами, начинали крутить головами в поисках защиты, особо восторженным становилось дурно.